Неточные совпадения
Точно как бы после
долгих странствований приняла уже его родная крыша и, по совершенье всего, он уже
получил все желаемое и бросил скитальческий посох, сказавши: «Довольно!» Такое обаятельное расположенье навел ему на душу разумный разговор хозяина.
Что касается дороги через Верхлёво и моста, то, не
получая от вас
долгое время ответа, я уж решился с Одонцовым и Беловодовым проводить дорогу от себя на Нельки, так что Обломовка остается далеко в стороне.
— А тебе что за дело? Старый
долг получил. Давай деньги! Я за тем приехал.
— Во-первых, не качайся, пожалуйста, — сказал Алексей Александрович. — А во вторых, дорога не награда, а труд. И я желал бы, чтобы ты понимал это. Вот если ты будешь трудиться, учиться для того, чтобы
получить награду, то труд тебе покажется тяжел; но когда ты трудишься (говорил Алексей Александрович, вспоминая, как он поддерживал себя сознанием
долга при скучном труде нынешнего утра, состоявшем в подписании ста восемнадцати бумаг), любя труд, ты в нем найдешь для себя награду.
Так же несомненно, как нужно отдать
долг, нужно было держать родовую землю в таком положении, чтобы сын,
получив ее в наследство, сказал так же спасибо отцу, как Левин говорил спасибо деду за всё то, что он настроил и насадил.
— Напрасно ж ты уважал меня в этом случае, — возразил с унылою улыбкою Павел Петрович. — Я начинаю думать, что Базаров был прав, когда упрекал меня в аристократизме. Нет, милый брат, полно нам ломаться и думать о свете: мы люди уже старые и смирные; пора нам отложить в сторону всякую суету. Именно, как ты говоришь, станем исполнять наш
долг; и посмотри, мы еще и счастье
получим в придачу.
Владимир Дубровский воспитывался в Кадетском корпусе и выпущен был корнетом в гвардию; отец не щадил ничего для приличного его содержания, и молодой человек
получал из дому более, нежели должен был ожидать. Будучи расточителен и честолюбив, он позволял себе роскошные прихоти, играл в карты и входил в
долги, не заботясь о будущем и предвидя себе рано или поздно богатую невесту, мечту бедной молодости.
Уподобив себя вечным должникам, находящимся во власти вечных кредиторов, они рассудили, что на свете бывают всякие кредиторы: и разумные и неразумные. Разумный кредитор помогает должнику выйти из стесненных обстоятельств и в вознаграждение за свою разумность
получает свой
долг. Неразумный кредитор сажает должника в острог или непрерывно сечет его и в вознаграждение не
получает ничего. Рассудив таким образом, глуповцы стали ждать, не сделаются ли все кредиторы разумными? И ждут до сего дня.
Это легкомысленно, но именно по легкомыслию своему он и был твердо уверен, что тот их выдаст ему, что он их
получит и, стало быть, всегда может отправить вверенные ему госпожою Верховцевой деньги по почте и расквитаться с
долгом.
Да я и никакого права не имела быть к нему требовательною за этот
долг, — прибавила она вдруг, и что-то решительное зазвенело в ее голосе, — я сама однажды
получила от него денежное одолжение еще большее, чем в три тысячи, и приняла его, несмотря на то, что и предвидеть еще тогда не могла, что хоть когда-нибудь в состоянии буду заплатить ему
долг мой…
Стал же
получать их от Федора Павловича не раньше совершеннолетия, а до тех пор наделал
долгов.
«Слезами и сердцем, а не пером благодарю вас, милый, милый брат, —
получил он ответ с той стороны, — не мне награждать за это: небо наградит за меня! Моя благодарность — пожатие руки и
долгий,
долгий взгляд признательности! Как обрадовался вашим подаркам бедный изгнанник! он все „смеется“ с радости и оделся в обновки. А из денег сейчас же заплатил за три месяца
долгу хозяйке и отдал за месяц вперед. И только на три рубля осмелился купить сигар, которыми не лакомился давно, а это — его страсть…»
Этика при этом
получает значение совершенно независимой самоцели и самоценности: то, что находится по ту сторону добра и зла, — святость или детскость, теряет всякую ценность, ибо ценно лишь проходящее через этическое сознание, лишь совершаемое ради
долга (за это высмеивал Канта еще Шиллер) [].
Отец опять тяжело вздохнул. Я уже не смотрел на него, только слышал этот вздох, — тяжелый, прерывистый,
долгий… Справился ли он сам с овладевшим им исступлением, или это чувство не
получило исхода благодаря последующему неожиданному обстоятельству, я и до сих пор не знаю. Знаю только, что в эту критическую минуту раздался вдруг за открытым окном резкий голос Тыбурция...
— Это, Хиония Алексеевна, еще старуха надвое сказала… Трудно
получить эти деньги, если только они еще есть. Ведь заводы все в
долгу.
— Когда я
получил телеграмму о смерти Холостова, сейчас же отправился в министерство навести справки. У меня там есть несколько знакомых чиновников, которые и рассказали все, то есть, что решение по делу Холостова было получено как раз в то время, когда Холостов лежал на столе, и что министерство перевело его
долг на заводы.
Это был настолько щекотливый и тонкий вопрос, что его обыкновенно обходили молчанием или говорили просто, что Агриппина Филипьевна «живет
долгами», то есть что она была так много должна, что кредиторы, под опасением не
получить ничего, поддерживали ее существование.
Поселенцы
получают соль по льготной цене и в
долг, тюрьма затем покупает у них рыбу по дорогой цене, чтобы поощрить их, но об этом их новом ничтожном заработке стоит упомянуть только потому, что тюремные щи из рыбы местного поселенческого приготовления, по отзывам арестантов, отличаются особо отвратительным вкусом и нестерпимым запахом.
В Александровске поселенец сельским хозяйством не занимается, инструменты и семена ему не нужны и поэтому
долгов он делает меньше; ему и права
получить легче.
Отбывши срок, каторжная женщина перечисляется в поселенческое состояние и уже перестает
получать кормовое и одежное довольствие; таким образом, на Сахалине перевод в поселки совсем не служит облегчением участи: каторжницам, получающим от казны пай, живется легче, чем поселкам, и чем
дольше срок каторги, тем лучше для женщины, а если она бессрочная, то это значит, что она обеспечена куском хлеба бессрочно.
Между тем на Сахалине мне приходилось встречать стариков, которые пробыли в поселенцах
дольше десяти лет, но крестьянского звания еще не
получили.
Долги окажутся, расплатиться, с должников деньги
получить, рыбные промыслы на Низу и лесные дачи на Унже продать, а не то отдать в кортому — охотники найдутся.
Кто не успел старых
долгов получить или не сделался как-нибудь иначе с должником, тот рассылает надежных людей по всем пристаням, по всем выездам, не навострил бы тот лыжи тайком.
— Объявился несостоятельным: вчера об этом я письмо
получил. Моих тысячи тут за три село, — продолжал Марко Данилыч. — Администрацию назначат либо конкурс. Ну и
получай пять копеек за рубль. А я говорю: ежели ты не заплатил
долгу до последней копейки, иди в кабалу, и жену в кабалу, и детей — заработали бы
долг… Верно ли говорю?
Бери, сколько хочешь; и
долг и проценты — всё
получай!
На выкуп он, однако ж, не шел: боялся, что выкупную ссуду подстерегут. Долгов-то, пожалуй, не покроют, а его последнего куска лишат, да еще несостоятельным объявят… Но и тут фортель нашелся. Ждали-ждали кредиторы, да и потребовали принудительного выкупа.
Получивши это известие, он совсем растерялся. Бездна разоренья, темная и зияющая, разверзлась пред ним во всем ужасе нищеты. Он сидел, уставившись в даль неподвижными глазами, и шептал бессвязные слова.
Расставшись с нею после
долгих объятий и слез, Горизонт зашел в комнату хозяйки и
получил плату — пятьдесят рублей (хотя он запрашивал двести).
— Да так как я теперича, значит, место себе
получил по пароходной части и надобно мне в дальню отлучку на
долгое время, так мне бы трехгодовый пачпорт надо
получить, — начал Алексей.
Патап Максимыч дела свои на базаре кончил ладно. Новый заказ, и большой заказ, на посуду он
получил, чтоб к весне непременно выставить на пристань тысяч на пять рублей посуды, кроме прежде заказанной;
долг ему отдали, про который и думать забыл; письма из Балакова
получил: приказчик там сходно пшеницу купил, будут барыши хорошие; вечерню выстоял, нового попа в служении видел; со Снежковым встретился, насчет Настиной судьбы толковал; дело, почитай, совсем порешили. Такой ладный денек выпал, что редко бывает.
А поверх всего надо было усиленно продолжать работу наполовину для себя, а наполовину для покрытия
долга по"Библиотеке для чтения". Кроме собственного труда, у меня не было и тогда никаких других ресурсов. От родителей своих (мои отец и мать были еще живы) я не мог
получать никакой поддержки. Их доходы были скромны, и я не позволял себе и в больших тисках чем-нибудь отягощать их материальное положение.
В 1873 году скончался мой отец. От него я
получил в наследство имение, которое — опять по вине"Библиотеки" — продал. По крайней мере две трети этого наследства пошли на уплату
долгов, а остальное я по годам выплачивал вплоть до 1886 года, когда наконец у меня не осталось ни единой копейки
долгу, и с тех пор я не делал его ни на полушку.
Из русских, с какими я чаще встречался, двое уже покойники: нижегородец из купцов У., занимавшийся тогда изучением микроскопической анатомии. Он впоследствии
получил кафедру и умер после
долгой душевной болезни. Позднее я с ним встречался в Берлине.
Сам Корш встретил меня не особенно приветливо, но оценил то, что я счел своим
долгом сначала отъявиться к нему, чтобы знать, желает ли он иметь меня в постоянных сотрудниках. Какого-нибудь прочного положения в газете я не
получил. Мы условились, что я буду по четвергам писать фельетоны, но никакого отдела он мне не предложил и никакого особенного содержания, кроме построчной платы.
— Большой интерес тебе выходит через дальнюю дорогу, — начала она привычной скороговоркой. — Встреча с бубновой дамой и какой-то приятный разговор в важном доме. Вскорости
получишь неожиданное известие от трефового короля. Падают тебе какие-то хлопоты, а потом опять падают какие-то небольшие деньги. Будешь в большой компании, пьян будешь… Не так чтобы очень сильно, а все-таки выходит тебе выпивка. Жизнь твоя будет
долгая. Если в шестьдесят семь лет не умрешь, то…
Пусть это будет, говорит, за вами
долг, и как только
получите место, то в самое короткое время можете со мной поквитаться.
Ну что двести рублей?» Взрастила, однако же, Олю и обучила в гимназии… «И ведь как училась-то, как училась; серебряную медаль при выпуске
получила…» (Тут, разумеется,
долгие слезы.)
Деньги шестьдесят рублей на столе лежат: «Уберите, говорит, маменька: место
получим, первым
долгом как можно скорей отдадим, докажем, что мы честные, а что мы деликатные, то он уже видел это».
— О, нет, зачем же? — воскликнула она. — Если бы я стала
получать с вас все ваши
долги мне, вам пришлось бы много заплатить; и я теперь требую от вас одного, чтобы вы мне выдали бумагу на свободное прожитие в продолжение всей моей жизни, потому что я желаю навсегда разъехаться с вами и жить в разных домах.
— В отношении госпожи, о которой вам говорил, я исполнил свой
долг: я женился на ней; мало того, по ее желанию оставил военную службу и
получил, благодаря милостивому содействию Егора Егорыча, очень видное и почетное место губернского почтмейстера — начальника всех почт в губернии — с прекрасным окладом жалованья.
— В Москве, сударь! в яме за
долги года с два высидел, а теперь у нотариуса в писцах, в самых, знаете, маленьких… десять рублей в месяц жалованья
получает. Да и какое уж его писанье! и перо-то он не в чернильницу, а больше в рот себе сует. Из-за того только и держат, что предводителем был, так купцы на него смотреть ходят. Ну, иной смотрит-смотрит, а между прочим — и актец совершит.
— Если вы забыли
долг ваш и верите каким-то злодеям более, нежели мне, то поверьте, что за вину вашу
получите достойное наказание! Вспомните, что я, как начальник ваш, не желаю ни вам, ни себе чего-нибудь вредного.
Так открыл торговлю солдат, выезжая по воскресеньям с своим зеленым сундуком. А потом он сколотил из досок балаган и разложил товар по прилавку. Дальше явилась лавчонка вроде хлевушка. Торговля шла у солдата хорошо, потому что он стал давать поденщицам в
долг под двухнедельную выписку, а
получать деньги ходил прямо в контору. Через два месяца зеленый сундук явился уж с крупой, солью и разным приварком.
— К Лембке. Cher, я должен, я обязан. Это
долг. Я гражданин и человек, а не щепка, я имею права, я хочу моих прав… Я двадцать лет не требовал моих прав, я всю жизнь преступно забывал о них… но теперь я их потребую. Он должен мне всё сказать, всё. Он
получил телеграмму. Он не смеет меня мучить, не то арестуй, арестуй, арестуй!
С покупкой дома и уплатой старых
долгов дивиденда первое время не было, и только на 1890 год он появился в изрядной сумме, и было объявлено, что служащие
получат свою долю. И действительно, все
получили, но очень мало.
Приложив к прошению законное количество гербовых марок, я послал его в главное управление по делам печати, ходатайствуя о разрешении журнала. «Скоро сказка говорится, дело мешкотно творится» — есть поговорка. Через
долгое время я
получил ответ из главного управления о представлении документов о моем образовательном цензе.
Интересовались ею только самые злополучные люди, справлявшиеся о том, какого числа будет продаваться за
долги их обстановка, да еще интересовались собачьи воры, чтобы узнать, по какому адресу вести украденную ими собаку, чтоб
получить награду от публикующего о том, что у него пропала собака. Эти лица, насколько я знаю, читали газету, а кто были остальные читатели, если только они были, — неизвестно.
Михалевич, после
долгих странствований, попал наконец на настоящее свое дело: он
получил место старшего надзирателя в казенном заведении.
Это было уже в начале 1901 года. Весною этого года я был выслан из Петербурга. Поселился в Туле. Изредка
получал письма от Александры Ивановны. Писала она о своей жизни очень сдержанно. Раз, после
долгих извинений, попросила у меня взаймы полтораста рублей на покупку вязальной машины, — что будет выплачивать
долг частями. А еще через год я
получил от нее такое письмо...
Весь доход в первую очередь идет на погашение
долга писателя товариществу, за печатанье и бумагу, все остальное, за вычетом 15 % комиссионных, целиком
получает автор каждый месяц по мере продажи книги.
Потом, с прибавлением теплоты в воздухе, с каждым днем токует громче,
дольше, горячее и, наконец, доходит до исступления: шея его распухает, перья на ней поднимаются, как грива, брови, спрятанные во впадинках, прикрытые в обыкновенное время тонкою, сморщенною кожицею, надуваются, выступают наружу, изумительно расширяются, и красный цвет их
получает блестящую яркость.